11 – Я предпочитаю не обольщаться, каан, чтобы лишний раз не испытать разочарование. О Чан-Чуне же говорят, что он великий учёный среди всех учёных и святой среди всех даосов. – Я ценю твой ум и прямоту, Длиннобородый! Мысли о даосе давно не дают мне покоя. Я с нетерпением жду встречи с ним и хочу, чтобы ты непременно присутствовал при наших беседах… Он повернул назад, к шатру, и мысли его тут же потекли в ином направлении – о предстоящей встрече. Елюй-Чуцай, посчитавший, что их разговор окончен, молча последовал за ним. Нет, Тэмучин ещё не ощущал себя старым: по-прежнему он вставал рано, не выносил ничегонеделанья и праздного возлежания на подушках – даже когда старые раны и болезни настойчиво стали подавать знаки. Лучшим отдыхом оставалась охота, участие в групповых облавах на зверя. Когда загонщики громкими криками сгоняли дичь, сердце его начинало учащённо биться, слух и зрение обострялись, как в молодости, а все боли и недуги отступали, покорно освобождая внутри место для азарта. И когда метко пущенная стрела поражала бегущего зверя, то он чувствовал такой же прилив сил, как много лет назад – и мог долго преследовать подранка, чтобы, в конце концов, торжествующе поразить его копьём или стрелой. Но и после завершения погони сердце ещё долго продолжало стучать в некоем шаманском ритме, гоня по телу помолодевшую кровь. Охотничьи облавы словно бы возвращали его в прошлое, когда болезни изношенного тела ещё не вступали в противоречие с нерастраченной молодостью души… Он покосился на вышагивающего позади Длиннобородого – не читает ли тот его тайные мысли? Но книжник смотрел под ноги с задумчивым выражением лица, должно быть, размышляя о предстоящих государственных делах. Именно охота оставалась тем немногим, что бодрило
RkJQdWJsaXNoZXIy MTE4NDIw