13 к нему, превозмогая непогоду и опасности. Они боялись неудовольствия, а ещё больше гнева – и, кажется, даже его далёких неведомых мыслей и его далёкой тени? Этот же мудрец-даос превратил всё путешествие в развлечение, в долгую игру, которая ведётся отнюдь не по правилам всевластного каана. Чан-Чунь, конечно же, исходит из того, что это он нужен Чингис-хану Тэмучину и поэтому не боится немилости, понимая, что каану нужен даже не он сам, не его жизнь, а его тайные знания. А ещё он, наверное, уже отвык страшиться смерти, поскольку живёт целых триста лет? Во всяком случае, так предполагают многие – и, скорее всего, даже сам сомневающийся Елюй-Чуцай... * * * У входа в шатёр прозвучало короткое воинское приветствие охранников, и откидной полог затрепетал под чьей-то уверенной рукой. Вошёл самый доверенный из его воинов – тысячник «красных волков» Егудэй. – Каан, прибыл долгожданный монах-даос Чан-Чунь! – Пригласи его немедленно, Егудэй! Наконец-то я увижу того, встречи с которым ожидал полтора года. – Будет исполнено, каан! – тысячник почтительно склонил голову и приложил правую руку к груди. – А ещё передай Елюй-Чуцаю, что я жду его! И распорядись, чтобы поставили два шатра – для даоса и его учеников – на восток от моего. Чтобы мудрец сразу понял, как я ценю его и его учение. – Всё будет сделано, каан! Когда тысячник вышел, он, морщась от боли в колене, поднялся с подушек и сел на седло посреди шатра – он всегда встречал званых гостей именно так, по-простому. Затем приказал писцу-хитайцу Фао-Шену, всё это время молчаливо и почтительно впитывающему слова каана: – Фао-Шен, ты должен записывать на уйгурском языке всё, сказанное этим великим мудрецом, чтобы потом ничего
RkJQdWJsaXNoZXIy MTE4NDIw