80 кажущиеся неприветливыми и хмурыми, чуждые степнякам горы, только мелькнуло, должно быть, в сердцах многих воинов сожаление о несбывшейся мечте. «Ничего, богатство всегда проходящее: то оно есть, то уже потеряно… – думал, должно быть, каждый из них. – А утром следующего дня, свернув свои походные юрты, мы уйдём, наконец, от этих непривычных и неприветливых гор в родные степи, на серебряный Онон и золотой Керулен...» * * * Пока в преддверии ночи воины готовились в дальний обратный путь, Егудэй со своим неизменным сопровождающим Фао-Шеном молчаливо сидели у жарко пылавшего костра. В пиале тысячника, против обыкновения, была налита арза вместо чая, и он мрачно размышлял о том, что скажет Сотрясателю Вселенной, как вопрошающе взглянет на него тот при встрече. Ведь Великий каан ждёт не золото и драгоценности, которых у него и без того не счесть – Чингис-хану желаннее всех сокровищ простые кедровые дощечки с таинственным уйгурским рецептом. И никогда еще он, Егудэй, не подводил так своего Повелителя... Одну за другой пил Егудэй полные пиалы арзы, почти не хмелея. И восстанавливал в памяти каждый свой шаг, пытаясь понять, где он совершил главную ошибку. Но раз за разом цепочку мыслей разрывали образ джагуна Седара и картина его казни, которую Егудэй не видел, но очень явственно представлял. В ушах снова и снова звучал хруст переламываемых позвонков и короткий вскрик. К чему бы такие воспоминания?.. Ясно, что не к добру... И дело даже не в том, что Чингис-хан может так же запросто расправиться с ним самим, недаром он, Егудэй, жестокости учился у своего Повелителя, считая её главным достоинством кишиктена… Больше этого его пугала предстоящая встреча с любимой дочерью Аюшин. Из глубокого раздумья тысячника вывел заискивающий голос Фао-Шена.
RkJQdWJsaXNoZXIy MTE4NDIw