87 состояла лишь в том, что он оказался верным сыном своего народа… А я ведь тоже, в конце концов, уйду в другой мир, и, поверь, самое страшное для меня было бы повторить судьбу этого юноши. – Такое невозможно, каан! – Егудэй в волнении даже схватился за рукоять своей сабли. – Я говорю сейчас не о клевете, а о забвении, тысячник Егудэй. Люди склонны к забывчивости, и, согласись, память о справедливых, но рано ушедших героях зачастую долговечней славы проживших долгую жизнь военачальников? – Но ведь ты всегда повторял, каан, что воин не должен испытывать жалости к врагу. – Да, это так! Но при этом великий воин должен уважать достойного противника. – Я услышал тебя, каан, – Егудэй снова опустился на колени и потупил глаза, – поэтому готов признать, что был неправ с тем юношей. – Иди, верный Егудэй, и не терзай себя. На всё воля Вечного Неба, а я всего лишь мимолётное во времени отражение его. И нельзя даже в мыслях уподобляться Вечному Тэнгри или состязаться с ним в чём-то, особенно в бессмертии… Отвесив почтительный поклон, Егудэй понуро направился к выходу. * * * Когда приговор народа вступает в силу, отменить его не дано никому – и теперь только приговору, а не пожеланиям и приказам повелителей будет подчиняться людская память. Потому-то в народных преданиях грозные правители предстают жестокими тиранами, бывшие герои видятся кровавыми убийцами, а безвинные мученики почитаются истинными святыми. Правда, принято считать, что это время всё расставляет по своим местам – справедливое и бесстрастное время. Именно оно и есть Великий Хан нашего беспредельного мира: по его приказу угасает огонь в жарко пылавших
RkJQdWJsaXNoZXIy MTE4NDIw