137 Она неспешно шла по любимой набережной. Иногда останавливалась, без суеты оглядываясь по сторонам, и потом снова шла. В какой-то момент я уже готова была подойти к ней и сказать: «Здравствуйте, я вас знаю. Вы Зинаида Дмитриевна. Можно с вами поговорить?» Хорошо, что я этого не сделала. Ведь тогда я бы нарушила ее очень чувственный, незримый внутренний монолог, который читался в ее глазах… …Красивая получилась набережная, жаль, что этого Дмитрий мой не видит. Так мало мы с тобой, замечательный мой муж, пожили вместе. Только и успели, что сыновей народить да мечтами обрасти. На ГЭС вот смотрю и сразу вспоминаю, что и твоя частичка труда здесь оказалась. Мне здесь всегда хорошо, особенно с тобой. Я ж до твоего ухода думала, что все самое страшное у меня уже случилось в войну ту проклятую, что впереди у меня сто лет счастья. А теперь вот и тебя поминаю, и сына нашего любимого Володечку тоже. Господи, помоги внучатам моим драгоценным, чтоб все хорошо у них в жизни было, чтоб со злом адским не встречались они никогда… Может, хоть они на Брянщину мою родимую когда съездят да поклонятся там роду нашему, войной растерзанному. Все ж там в землице остались: и бабуля, и матушка, и сестрицы, и батя мой тоже там же, где-то вместе с пулей оккупантской лежит. Ох, спасибо тебе, мамочка моя, что смогла ты меня с сестренками от голодной смертушки спасти в этом лагере зловещем. Чего ж ты только не придумывала, чтоб девчонки твои по недовесу в крематории воскресном том не оказались. Подумать и то страшно, а забыть все одно не могу. Ведь три года без малого в этом адском лагере провели. Господи, пошли утешение всем душам убиенным да замученным там рабским трудом непосильным да голодомором бесконечным. Лиц-то не помню ваших, вы уж простите меня, люди милые. А вот доброту вашу не позабудешь. Вы ж меня тоже, как и матушка, от смерти неминуемой спасли, когда я с высоты в стойло-то к лошадям упала. Вытащили, подняли, помогли. Так я ж не одна такая там была, все друг другу чем могли, тем и помогали, хотя у каждого жизнь на волоске висела. А солдатам нашим, красноармейцам, освободителям нашим дорогим, славу вечную там сотвори, Господи. Кто-кто, а уж они-то точно вечной славы достойны. Сестренки мои славные, всю жизнь я про вас думаю. Сначала стыдно перед вами было, что вы от голода умерли. И главное – в концлагере-то этом на пустой похлебке продержались, выстояли, а умерли дома. В 47-м-то нам в деревню сыворотку начали возить, помалу, конечно, но нам с мамой хватило, чтоб за вами не уйти, а вы вот, бедненькие мои, не дождались 47-го. Совсем маленько ведь не дождались-то. Стыдно было, что я живу, а вы нет.
RkJQdWJsaXNoZXIy MTE4NDIw