Солдаты Победы. Том 10

161 застыл какой-то животный ужас и вместе с тем рвущееся на волю желание победить этот ужас, уберечь в себе себя. – Откуда ты, малец? – спросил я. Он молчал и лишь смотрел. Казалось, смотрел мне в душу. В его глазах читалась мольба о помощи. Наверное, от усталости он не мог скрыть свой страх и надежду, что словно кричали о своем существовании. – Я тебя не обижу, скажи лишь, как твое имя. – Я человек, – твердо ответил мальчик. Я улыбнулся и присел на корточки. – У тебя есть имя? Как звала тебя твоя мама? На лице мальчика выступила мягкая улыбка. А в голубых глазах, кажется, успокоились бушующие волны. – Не помню, там, в сером доме, дяденька в белом халате поставил мне укол… И я забыл свое имя, маму, папу. Я помню только поле, большое, траву… и все. Несмотря на пережитое, мое тело охватила боль от услышанного. Даже при отсутствии конкретики было все ясно: над детьми ставили опыты. Их память стерли, как генетическую ошибку. Но в ребенке осталось упорное и гордое: „Я – человек!” – Сколько же тебе лет? – Не знаю, пытался считать дни, но цифры все время путались в голове. Последний раз, когда ставили укол, было, кажется, семь. Прошло немало времени до того, как я отвлекся от своих мыслей и от лица мальчика. Наверное, от сильных чувств я крепко взял его за руки и прижал к своей груди. Не прошло и минуты, как я услышал сонное дыхание ребенка. По моему грубому лицу скатилась слеза. Я думал, мои глаза давно пересохли, в них не было места слабости. – Я человек, – вновь сказал мальчик сквозь сон. Прохладный ветер впивался иглами в мое тело, свежий воздух отрезвлял разум, и от собственных появляющихся мыслей становилось больно. Еле заметные блики солнца не казались чем-то особенным, они лишь играли с нами, но в то же время, подсвечивая лицо ребенка, вызывали мимолетное облегчение. Все, что я помню с того утра, – это как сидел и держал на руках ребенка, до тех пор, пока он не проснулся. Странно, но спал он недолго. Мальчишка был довольно молчалив и аккуратен со словами, немного поел, несмотря на очевидный голод. Мы его переодели и спросили о товарищах. Все, что он сказал: „Нас много, были и совсем маленькие, еще грудные, но они уже мертвы. Помню, как с одним мальчишкой играл, и на моих глазах его забрали. Больше его не видел, да и привязываться ни к кому не стал. С тех пор и не было товарищей. Нам там даже говорить было больно… От слабости”. Все с ужасом молчали, а он спустя пару минут вновь заговорил: „У меня мечта была – пробежаться по чистому полю, потому что поле – это все, что я помню. Все время за нее держался. А другие тоже мечтали, но со временем перестали…”

RkJQdWJsaXNoZXIy MTE4NDIw